8d5299ca4b18afbd543ee56a36493123Большими известными городами, или малыми, но также не менее известные весями и прочими географическими пятнами, которые некогда посетил беспокойный писатель или тот, кто претендует на роль беспристрастного хроникера, отчего-то всегда принято многословно восхищаться, воспевать их архитектонную красоту, их достопримечательности, памятники, собак и женщин, что невольно возникает ощущение либо вполне понятной неискренности находящегося в гостях, либо, что гораздо хуже, его менее понятной глупости.

А вот способность отнестись критически, предметно и непредвзято к увиденному, а не только как воспитанному, но неискреннему урбанистическому воздыхателю, благодарному за выпавшее на его долю счастье посетить тот или иной «очаг культуры», наоборот наталкивает на мысль о наличии некоторого критического ума и стремлении говорить правдиво, что из двух перечисленных встречается еще реже, а, следовательно, должно цениться вдвойне. Рассуждая о Минске, столице современной Беларуси, я бы сказал, что из всех постсоветских мегаполисов – будь-то разношерстная Москва, шумный Киев или колоритный Ташкент, например, этот город заслуживает больше любви и уважения, чем какой-либо другой – хотя бы за его чистоту, терпимость к приезжим и относительно неспешный темп современных реалий.

Хотя оговорюсь сразу: я не люблю Минск, как не люблю большие города вообще. За что не люблю? А как можно любить вездесущие, куда-то, пускай и не столь сломя голову, как в Первопрестольной, летящие толпы взмыленного, с взлохмаченными головами, мокрыми подмышками, в клубах табачного дыма, безумного народа, с таким видом, словно они вспомнили, что забыли выключить дома утюг или они опаздывают на собственную свадьбу? Выныриваешь в утренний час-пик, часов в восемь, на улицу, через захламленные строительным мусором и густо заляпанные весенней грязью дворы, на каком-нибудь проспекте Незалежности, в бурный поток из людских тел, лиц, звуков и запахов, который несет тебя сначала по широкому тротуару, усеянному непонятно откуда в этот ранний час взявшимися бездельниками, стоящими вдоль «берегов» потока, с первой сигаретой в углу помятого рта или банкой какого-ить «Ред булла» в трясущейся пятерне, затем вниз, по гранитной лестнице перехода, в самое чрево Минска, под землю, где людской поток ширится в горную реку, которая неистово бурлит и пузырится, оглушая звуками голосов и тысячью прочих шумов…

Как можно полюбить эти полунесчастные и уж точно отмороженные и лишенные всякого выражения образы в метро? (Интересно, это только в нашем пост советском метро принято надевать на себя маску бездушной отрешенности, уставившись в какую-нибудь глупую рекламку на стене вагона, сулящую бездельникам золотые горы, или в собственное несчастное отражение в окне, делая вид, что ты, как Будда, весь погружен в свои бездонные мысли, или в метро других стран метро-войяжеры ведут себя также, просто потому, что такова всякая человеческая сущность, реагирующая подобным образом на свою же скученность и минимум личного пространства?)

Путешествуя в минском метро, я всякий раз исподволь, чтобы не показаться маньяком или террористом, сканирую лица и фигуры метро-публики, в надежде найти живое и не очень недовольное лицо. Иногда нахожу. Чему искренне внутренне радуюсь. Но чаще нет. Что меня уже и не огорчает. Справедливости ради, нужно сказать, что минские метро-войяжеры несколько любезнее, например, московских или, например, киевских.

В то время как вторые почти ожесточенно, как в атаку, а третьи просто целеустремленно летят к своим поставленным, как правило, материальным целям, первые еще придерживают двери при входе-выходе из метро, иногда пропускают тебя вперед и у них иногда даже получается поверх бездушной метро-маски на секунду натянуть что-то вроде слабой улыбки. А минские метро-милицЫонеры как-то застенчиво и почти виновато просят тебя открыть твои два баула, чтобы убедиться в том, что ты в них несешь смену белья и бабушкин пирог с капустой, а не гексогенную бомбу, после чего долго извиняются. Еще мне совсем не нравится архитектура Минска.

Она навевает на меня ленивую, привычную среди белорусов вяло протекающую через всю белорусскую жизнь, белорусскую ипохондрию. Кроме Троицкого предместья, нескольких церквей и возвращающих к жизни каштаново-липовых парков, все это довольно упорядоченное, но вездеприсущее в стиле сталинского ампира нагромождение монументального бетона, с серыми колоннами, однотипными арками с рабочими и колхозницами, высоченными дубовыми дверьми, в, как правило, мышиного цвета госучреждениях, где обитают такие же мышиные лица и фигуры, на меня навевает уже небелорусскую тоску. Неприятно ставшее второй натурой обезъянничанье белорусских городских властей вслед за московским новоделом, с его одиозными «Москва-сити», «тауэрами» и прочей западненщеной, с их чумовыми «Минск-сити», «скай-тауэрами», бутиками и шопами со смешением языков, стилей и мыслей, где западный бизнес якобы встречается с русским менталитетом и белорусской памяркоунасцью – этакий новомодный «фьюжн», когда мозги еще совковые, а костюм с галстуком уже «типа оттуда», да еще если ты в «Скай-тауэре».

Просто «супер»! Очередной раз (возможно уже в стописятвосьмой) въезжая в Минск, с нависающими по обе стороны бетонными стенами человеческих муравейников, в которых многие пуще жизни так хотят поселиться и там же умереть, на каком-ить двенадцатом этаже, среди смога и шума плотного трафика, я отмечаю про себя все меньше восторга, – «Ах, я в столице!» – и все больше тоски и зарождающееся уже тогда желание поскорее оттуда выбраться, уехать. Большой город всегда выматывает, лишает тебя жизненной энергии, заставляя тратить ее на стояние в очередях, пробках, в погоне за каким-нибудь новомодным удовольствием – айпэдом или айфоном, такой неотъемлемой необходимостью в жизни каждого жителя мегаполиса.

Навязывает ложные вкусы и ценности. Посещая после очередного рабдня минский ЦУМ – эту гаргантюанскую кормушку, и стоя терпеливо в очереди из двадцати-тридцати человек, я снова отмечаю те же неулыбающиеся лица-маски «терпестояльцев», у которых то же желание, что и у меня: скорее расплатиться и выбраться на свет божий. Стоя терпеливо в очереди, я с сочувствием наблюдая за кассиршами, которые как роботы сканируют штрих-коды, считают деньги, дают сдачу, и затем снова, все сначала.

А в пяти метрах поодаль, в белых рубашечках и гастучках, все на одно лицо, – мечта студента, – стоят вышколенные супервайзеры – по-нашенски, надзиратели, внимательно надзирающие и за кассиршами, и за «терпестояльцами». А над головами камеры – невидимое око, которое следит и за надзирателями, и за кассиршами, и за «нами. «Big Brother’s watching you, mortal!» Да, ничего не скажешь – здорово! Замечено, громко разговаривают и смеются в очереди исключительно иностранные туристы. Но не резиденты г. Минска, которые всегда напряжены и привычно ипохондрично тоскливы. Ты можешь всего полдня ничего не делать, а только ходить по улицам Минска, и уже к обеду чувствовать себя выжатым как лимон.

Просто потому, что слишком много народа, слишком мало тебя. Город забирает твою душу, а взамен дает деньги, неврастению и перманентное чувство смутного недовольства своей жизнью. На пятый день нашей командировки даже мой молодой коллега не выдержал, и по-белорусски тоскливо вздохнув, выдавил: «Задолбал этот Минск». Поэтому всякий раз покидая Минск (в стописятвосьмой), я странным образом радуюсь еще больше, чем когда в него въезжаю. Потому что уже через пять часов я увижу живые лица, а не смутные, быстро забываемые образы минчан. Услышу голоса, а не автоответчики с записанными на них ответами. Я покидаю Минск, чтобы любить его издалека.